Хотя раньше оно ее вполне устраивало – лицо как лицо, симпатичное, круглое и милое, в обрамлении русых, выстриженных аккуратным каре волос, в меру улыбчивое, в меру наивно–открытое… И когда только успели образоваться эти глубокие морщинки–бороздки на переносице? Видимо, она все время так лоб сильно морщит, сводя горестно брови? И глаза будто опустились внешними уголками, поплыли–поехали вниз в мелкой сеточке морщинок, и выражение у них такое страдальчески–напряженное… Да уж, только длинных свисающих ушей не хватает. Точно — спаниель. Еще и больной совсем.

 Положив с досадой зеркало обратно на полочку, она погрузилась с головой в воду, оставив снаружи только лицо, будто спряталась в ласковой и мылкой уютной теплоте. Вот и остаться бы в ней навечно, и не выходить навстречу жизненным тревогам… Только нельзя. Пашки же дома нет. И телефон у него отключен. Где он ночевал–то? Хорошо, если у Маргоши. А если нет? Он же еще про репетицию какую–то говорил… И что это за репетиции такие? Надо учебой заниматься, а не ерундой всякой. Вот пусть только домой придет, уж она с ним поговорит на эту тему. Придется опять и стыдить, и пугать, и плакать. И на жалость к себе давить. И на долг. И на совесть. Мозги вправлять таким нехорошим образом, в общем. А что делать? Господи, как же трудно, как невозможно трудно одной детей на ноги поднимать…

— Свет, ну что, Павлик не пришел? И не звонил? – выйдя из ванной, тут же накинулась она на дочь, честно стоящую у плиты, как и обещала, над сковородкой с сырниками.

— Ну мам, ну успокойся! Что ты, в самом деле! Мало тебе от тети Жанны досталось, что ли? Еще и сама себя изводить будешь!

— А причем тут тетя Жанна, Свет? — обиделась вдруг за свою подругу Ася. – Причем тут досталось — не досталось? Чего–то не пойму я тебя…

— Да чего тут понимать, мамочка? Смотреть же больно, как она с тобой обращается!

— И как, как она со мной обращается?